Бирмингем традиционно ассоциируется с промышленной революцией, инженерией и изобретательством. Именно здесь зарождались технологии, изменившие Великобританию, а местные фабрики и мастерские на протяжении веков привлекали людей с нестандартным мышлением. Здесь изобретали новые технологии, запускали промышленную революцию, строили фабрики будущего, но параллельно могли напугать провинциального пастора до полусмерти своим первым грохочущим паровым локомотивом на ночной дороге или ходить с экспериментальным газовым фонарем в руках. Именно так в свое время прославился шотландец по происхождению, инженер-изобретатель Уильям Мердок, которого религиозные современники чуть ли не записали в посланцы ада.
Другой местный изобретатель, гений печати Джон Баскервиль, был перфекционистом, поэтому так фанатично относился к качеству типографской бумаги, что современники восхищались её невероятным блеском, который буквально «ослеплял» читателей. А вот Фрэнсис Галтон вообще пошел дальше всех: этот господин пытался измерить буквально все, что видел вокруг. Причем иногда даже то, что нормальный человек вряд ли догадался бы измерять в принципе. На birminghamski.com можно прочитать, что именно подсчитывал основатель викторианской евгеники, чем еще он прославился и почему для своих современников был не только ученым, но и очень своеобразным чудаком.
Детство и путешествия Фрэнсиса Галтона
Фрэнсис Галтон родился 16 февраля 1822 года недалеко от Бирмингема, в зажиточной семье банкиров и промышленников, где денег хватало настолько, что ребенку можно было спокойно позволить странные увлечения, не переживая, найдет ли он «нормальную работу». Собственно, с Галтоном так и произошло. Еще в детстве он проявлял классические признаки будущего викторианского чудака: читал раньше своих сверстников, увлекался числами, постоянно что-то систематизировал и обладал той самой опасной чертой, которая впоследствии сделает его знаменитым, — желанием все вокруг классифицировать, измерить и записать в таблицу.
У него была более чем примечательная семья. Его дедушкой был известный врач и натуралист Эразмус Дарвин, а двоюродным братом — сам Чарльз Дарвин. Поэтому атмосфера в семье была такова, что если ты не открыл новый закон природы до обеда, то день как будто прошел напрасно.
Сначала Галтона готовили к карьере врача. Он учился в медицинских заведениях Бирмингема, а затем поступил в King’s College London, где изучал медицину. Правда, врач из него получился бы, пожалуй, слишком беспокойный. Медицинская практика быстро его утомляла, и впоследствии он поступил в Кембриджский университет, где больше интересовался математикой, статистикой и собственными идеями, чем академической дисциплиной. Обучение он завершил без особого блеска.
После смерти отца Галтон получил крупное наследство, и это окончательно развязало ему руки. Работать «для выживания» не было необходимости, поэтому он превратился в классического викторианского джентльмена-учёного: путешествовал, писал книги, проводил эксперименты и постоянно увлекался новыми интеллектуальными занятиями. В середине XIX века он даже отправился в Африку, где занимался географическими исследованиями территории современной Намибии.
После африканских путешествий Галтона избрали членом Королевского географического общества, а чуть позже он начал постепенно переходить от географии к статистике, психологии и антропологии. Именно здесь и началась та часть его биографии, благодаря которой его ныне вспоминают чаще всего. Галтона буквально очаровала идея человеческих различий. Ему хотелось понять, почему одни люди «талантливее» других, можно ли это измерить, унаследовать и даже предсказать.
Научные теории Фрэнсиса Галтона
Именно Галтон стал одним из тех, кто фактически заложил основу современной статистики. И это не преувеличение. Его искренне интересовало, как работает наследственность, почему определенные черты повторяются из поколения в поколение и можно ли описать человеческие способности с помощью математики. В процессе этих исследований он начал создавать методы анализа данных, без которых в наше время не обходятся ни экономика, ни медицина, ни социология. Именно он заложил основу концепции корреляции — то есть математического способа определить, связаны ли между собой различные явления.
Отдельной страстью Галтона стала антропометрия — измерение человеческого тела. И здесь он раскрылся во всей красе. Учёный измерял рост, вес, форму черепа, силу захвата, скорость реакции, остроту зрения и ещё десятки параметров. В Лондоне он даже открыл знаменитую «Лабораторию человеческих измерений», где посетители платили символические три пенса, чтобы пройти полное тестирование и получить карточку со своими результатами.
Еще одна область, в которой о Галтоне вспоминают и по сей день, — криминалистика. Именно он одним из первых всерьез занялся изучением отпечатков пальцев. До него люди уже замечали, что узоры на коже у всех разные, но именно Галтона заинтересовало, можно ли использовать это для надежной идентификации личности.
Он систематизировал типы отпечатков, доказал их уникальность и неизменность на протяжении жизни, чем заложил основу для будущей криминалистической системы. Впрочем, наиболее противоречивым направлением его деятельности стала евгеника. В конце XIX века Галтона увлекла идея «улучшения человечества» путем искусственного контроля наследственности.
Термин «евгеника» придумал именно он. В логике Галтона все выглядело как сухая математическая задача: если хорошие качества передаются по наследству, то почему бы обществу не стимулировать «правильные» браки и рождение «талантливых» детей? Проблема заключалась в том, что подобные теории очень быстро начали скатываться в опасные идеи о неравной «ценности» различных групп людей. Однако для части викторианской элиты это тогда звучало как прогрессивная наука будущего.
Главный чудак викторианской эпохи
Образ эксцентричного викторианского джентльмена Фрэнсис Галтон приобрел прежде всего благодаря своей почти маниакальной любви к измерениям и классификациям. Галтон пытался выразить в цифрах буквально все, что видел вокруг: человеческую красоту, степень скуки на лекциях, «талантливость» семей, скорость реакции, форму носа, силу рукопожатия или даже эффективность молитвы.
Причем делал это с совершенно серьезным видом человека, который только что открывает новый закон природы. Для викторианского общества, где и без того хватало эксцентричных ученых, Галтон выделялся именно масштабом своих идей: он не просто увлекался статистикой, а как будто искренне верил, что человечество можно полностью описать таблицами, графиками и формулами.
Именно поэтому современники часто воспринимали его не только как ученого, но и как немного забавного интеллектуала, который зашел в своих расчетах слишком далеко.
Парадокс Галтона
И здесь возникает главный парадокс Галтона. Многие из его научных методов реально изменили мир: статистика, анализ данных, криминалистика, исследования наследственности — все это оказало огромное влияние на науку. Но в то же время часть его идей показала, насколько опасным бывает стремление превратить человека просто в набор цифр.
Самого Галтона современники часто воспринимали как эксцентричного интеллектуала, несколько одержимого собственными вычислениями. Но с высоты XXI века хорошо видно, что его наследие оказалось гораздо сложнее, чем это казалось в викторианской Англии.
Источники: