Послевоенный Бирмингем в британской культуре вообще имеет довольно интересную, если не сказать странную, репутацию. Если Лондон в довоенной истории начала 1940-х годов традиционно представлялся как столица искусства, моды, новых смыслов и талантливых людей, то Бирмингем долгое время оставался городом фабрик, металла, дыма и рабочих, которым, казалось бы, не до абстракционизма. Мол, какое искусство, когда вокруг стальные балки, фабричные трубы, цеха и бесконечный индустриальный гул.
Однако история оказалась гораздо интереснее столичных стереотипов. Именно после войны Бирмингем неожиданно стал одним из тех мест, где британский модернизм начал приобретать свой собственный, очень узнаваемый облик. Пока столица с восторгом смотрела в сторону галерей и арт-критиков, Мидлендс жил среди руин, бетонных конструкций, новых транспортных развязок и технократического оптимизма, который тогда казался почти религией.
Бомбардировки, реконструкция, шум заводов и ощущение жизни «после катастрофы» вдруг стали идеальной средой для появления сразу нескольких художественных направлений — от абстрактной живописи до экспериментального дизайна. Иногда самое интересное искусство рождается не там, где его усердно рекламируют, — убедитесь в этом, узнав больше об уникальной культуре региона на сайте birminghamski.com.
Как зародилась бирмингемская абстракция
Послевоенный расцвет британской абстракции был тесно связан с преподавателями и художниками Бирмингемского колледжа искусств. Учебное заведение превратилось в одну из главных лабораторий британского модернизма.
Это было довольно парадоксально: город приходил в себя после бомбардировок, вокруг шла масштабная реконструкция, промышленность работала без перерыва, а бетонная архитектура росла значительно быстрее деревьев. На этом фоне абстрактная живопись выглядела странной интеллектуальной роскошью. Но именно индустриальный хаос создал среду, в которой новая эстетика прижилась особенно активно.
Для студентов колледжа это стало настоящим культурным шоком. Британское художественное образование долгое время оставалось сдержанным и консервативным: композиция, железная дисциплина, аккуратная форма. Им же фактически предложили противоположное — эмоции, движение, инстинкт и смелый эксперимент.
Так местная школа начала отходить от «приличного» послевоенного искусства в сторону более экспрессивной и физически ощутимой живописи. В результате Бирмингем стал тем региональным центром, где абстракционизм перестал быть просто «странной лондонской модой». Здесь он выглядел естественным продолжением самого города — индустриального, шумного, бетонного и постоянно незавершенного.
Два лица бирмингемской абстракции
Если говорить о людях, которые сформировали послевоенную абстрактную атмосферу Бирмингема, то здесь невозможно обойти вниманием Уильяма Гира и Терри Фроста. Они олицетворяли два совершенно разных способа переживания реальности: нервный, взрывной и почти хаотичный — с одной стороны, и структурированный, геометрический и уравновешенный — с другой.
Одним словом, один как будто пытался изобразить мир после катастрофы, а другой — аккуратно воссоздать его с помощью цветных кругов и четких линий. Уильям Гир родился в шотландском городке Метил — месте настолько индустриальном, что абстракционизм там, пожалуй, возникал в воздухе вместе с пылью верфей. Гира увлекал европейский авангард, экспрессионизм и послевоенные континентальные эксперименты.
Для тогдашней сдержанной британской среды он выглядел человеком «опасного» европейского влияния, ведь был связан с группой CoBrA — радикальным движением, которое выступало против академического консерватизма и «правильной» живописи. Когда впоследствии Гир возглавил кафедру в Бирмингемском художественном колледже, он привнес туда совершенно иную эстетику: резкие цвета, ломаные формы и почти физическую энергию полотна. Его абстракция не стремилась быть декоративной. Наоборот, она выглядела как острая визуальная реакция на мир руин и исторической нестабильности.
На этом фоне Терри Фрост выглядел полной противоположностью. Он родился в курортном Лемингтон-Спа, а его путь в искусство пролегал через очень суровый жизненный опыт, а не через академические салоны. Во время Второй мировой войны Фрост попал в плен и именно в лагере серьезно заинтересовался рисованием. Это звучит как сценарий артхаусного кино, но именно после этого опыта он серьезно погрузился в искусство и начал профессионально изучать живопись.
Если работы Гира казались результатом нервного взрыва, то Фрост работал с ритмом и цветовыми плоскостями гораздо спокойнее. Его большие круглые формы создавали ощущение порядка, словно искусство пыталось заново собраться воедино. Абстракция Фроста стремилась убедить зрителя: мир еще можно организовать — если не политически, то хотя бы композиционно.
Именно эта необычная, но весьма характерная для послевоенного Бирмингема комбинация — континентальная экспрессия Уильяма Гира и сдержанная геометрическая гармония Терри Фроста — в итоге сформировала особую атмосферу художественного Мидлендса. Здесь абстракционизм окончательно лишился статуса сугубо столичного эксперимента. Он превратился в живой, органичный манифест города, заново выстраивающего свою идентичность среди бетона и заводского шума.
Не только живописью
Впрочем, послевоенный авангард в Бирмингеме не ограничивался одной лишь живописью. Город быстро начал экспериментировать буквально со всем, до чего могли дотянуться руки модернистов, дизайнеров и людей, которым явно не хватало обычной реальности после войны.
Абстрактная эстетика проникла в экспериментальный театр, модернистскую фотографию, рекламу и даже в дизайн шрифтов, где строгая геометрия и функциональность вдруг стали новой религией урбанистической эпохи.
Отдельно стоит упомянуть первые звуковые эксперименты и механические ритмы, сформировавшие культурную среду, из которой впоследствии выросла британская электронная и индастриал-культура. В Бирмингеме этот шум звуковых генераторов и магнитофонных лент резонировал особенно естественно. Город металла, фабричного грохота и бетонных развязок как будто сам подталкивал музыкантов к синтетическому звуку и холодной техногенной эстетике.
В какой-то момент сложилось впечатление, что послевоенный Бирмингем решил превратить свой индустриальный невроз в уникальный художественный стиль. И, что самое ироничное, это сработало: город превратился в один из британских центров той самой «модернистской нервозности», без которой сегодня трудно представить культуру второй половины XX века.
От регионального эксперимента к мировому канону
В наше время трудно отрицать, что послевоенный Бирмингем подарил британскому искусству целую плеяду знаковых авторов — от Уильяма Хира до Джона Уокера, чьи работы давно вышли за пределы местной среды. Когда-то абстракция Мидлендса казалась лишь провинциальным «приложением» к лондонской сцене, где гораздо больше внимания получали Сандра Блоу или Джиллиан Эйрес.
Однако время показало: Бирмингем сформировал свой собственный уникальный художественный язык — жесткий, индустриальный, нервный и в то же время абсолютно самобытный. Интересно, что сейчас этот индустриальный стиль переживает настоящий ренессанс. Новая волна интереса к радикальному послевоенному модернизму возвращается в фокус арт-критиков, и этот импульс снова исходит именно из Бирмингема.
Источники:
- https://www.birmingham.ac.uk/research/projects/midlands-art-papers/issue-one/searching-for-pure-form-terry-frost-madrigal-1949
- https://birminghamcivicsociety.org.uk/blue-plaque-william-gear/
- https://www.tate.org.uk/whats-on/tate-britain/turner-prize-1985/turner-prize-1985-artists-john-walker
- https://johnwalkerpainter.com/bio.php